Приводимый ниже рассказ о событии 1855 года записан в 1872 году
очевидцем, Софьей Александровной Аксаковой, по просьбе ее мужа, лидера
российского спиритического движения А. Н. Аксакова (1832 - 1903).
Случай стал широко известен на Западе благодаря публикациям в немецком
журнале "Психические исследования" и английском "Спиритуалисте" в 1875
году. Приводится по тексту, напечатанному в одном из номеров журнала
"Ребус" за 1890 год. Вот эта уникальная история.
"Случилось это в мае 1855 года. Мне было девятнадцать лет. Я не имела
тогда никакого понятия о спиритизме, даже этого слова никогда не
слыхала. Воспитанная в правилах греческой православной церкви, я не
знала никаких предрассудков и никогда не была склонна к мистицизму или
мечтательности. Мы жили тогда в гооде Романове-Борисоглебске
Ярославской губернии.
Варвара Ивановна Тихонова, а в то время бывшая замужем за доктором
А. Ф. Зенгиреевым, жила с мужем своим в Рязанской губернии, в городе,
где он служил. По случаю весеннего половодья всякая корреспонденция
была сильно затруднена, и мы долгое время не получали писем от золовки
моей, что, однако же, нимало не тревожило нас, так как было отнесено к
вышеозначенной причине.
Вечером, с 12 на 13 мая, я помолилась Богу, простилась с девочкой
своей (ей было тогда около полгода от роду, и кроватка ее стояла в
моей комнате, в чгтырехаршинном расстоянии от моей кровати, так что я
и ночью могла видеть ее), легла в постель и стала читать какую-то
книгу. Читая, слышала, как стенные часы в зале пробили двенадцать
часов.
Я положила книгу на стоявший около меня ночной, шкафик и,
опершись на левый локоть, приподнялась несколько, чтоб потушить свечу.
В эту минуту я ясно услыхала, как отворилась дверь из прихожей в залу
и кто-то мужскими шагами вошел в нее. Это было до такой степени ясно и
отчетливо, что я пожалела, что успела погасить свечу, уверенная в том,
что вошедший был не кто иной, как камердинер моего мужа, идущий,
вероятно, доложить ему, что прислали за ним от какого-нибудь больного,
как случалось весьма часто, по занимаемой им тогда должности уездного
врача.
Меня несколько удивило только то обстоятельство, что шел именно
камердинер, а не моя горничная девушка, которой это было поручено в
подобных случаях. Таким образом, облокотившись, я слушала приближение
шагов - не скорых, а медленных, к удивлению моему, и когда они наконец
уже были рядом с моей спальной с постоянно отворенными а нее на ночь
дверями и не останавливались, я окликнула: "Николай (имя камердинера),
что нужно?"
Ответа не последовало, а шаги продолжали приближаться к
уже были совершенно близко от меня, за стеклянными ширмами, стоявшими
за моей кроватью; тут уже, в как(^-то странном смущении, я откинулась
навзничь не подушки.
Перед моими глазами находился стоявший в переднем
углу комнаты образной киот с горящей перед ним
лампадой всегда умышленно настолько ярко, чтобы этого было
достаточно для кормилицы, когда ей приходилось кормить и пеленать
ребенка. Кормилица спала в моей же комнате за ширмами, к которым лежа
я приходилась головой.
При таком лампадном свете я могла ясно
различить, когда входивший поравнялся с моей кроватью по левую сторону
от меня, что то был именно зять мой, А. Ф. Зенгиреев, но в совершенно
необычайном для меня виде - в длинной, черной, как бы монашеркой рясе,
с длинными по плечи волосами и с большой окладистой бородой, каковых
он никогда не носил, пока я знала его.
Я хотела закрыть глаза, но уже
не могла, чувствуя, что все тело мое совершенно оцепенело - я не
властна была сделать ни малейшего движения, ни даже голосом позвать к
себе на помощь, только слух, зрение и понимание всего вокруг меня
происходившего сохранялись во мне вполне и сознательно, до такой
степени, что на другой день я дословно рассказывала, сколько именно
раз кормилица вставала к ребенку, в какие часы, когда только кормила
его, а когда и пеленала, и прочее. Такое состояние мое длилось от
двенадцати до трех часов ночи, и вот что произошло в это время.
Вошедший подошел вплотную к моей кровати, стал боком, повернувшись
лицом ко мне, по левую мою сторону и, положив свою левую руку,
совершенно мертвенно-холодную, плашмя на мой рот, вслух сказал: "Целуй
мою руку!" Не будучи в состоянии ничем физически высвободиться из-под
этого влияния, я мысленно, силою воли, противилась слышанному мною
велению.
Как бы провидя намерение мое, он крепче нажал лежавшую руку
мне на губы и громче и повелительнее заговорил: "Целуй эту руку!" И я, со
своей стороны, "пять мысленно еще сильнее воспротивилась повторенному
приказу. Тогда, в третий раз, еще с большей силой, повторились то же
движение и те же слова, и я "Чувствовала, что задыхаюсь от тяжести и
холода.
Но поддаться велению все-таки не могла и не
хотела. В это время кормилица в первый раз встала к ребенку, и я
надеялась, что она почему-нибудь подойдет ко мне и увидит, что
делается со мной но ожидания мои не сбылись: она только слегка
покачала девочку, не вынимая ее даже из кроватки, и почти тотчас же
опять легла на свое место и заснула. Таким образом, не видя себе
помощи и думая почему-то, что умираю, что то, что делается со мною,
есть не что иное, как внезапная смерть, я мысленно хотела прочесть
молитву Господню "Отче наш".
Только что мелькнула у меня эта мысль,
как стоявший подле меня снял свою руку с моих губ и опять вслух
сказал: "Ты не хочешь целовать мою руку, так вот что ожидает тебя", -
и с этими словами положил правой рукой своей на ночной шкафчик,
совершенно подле меня, пергаментный сверток, величиною с обыкновенный
лист писчей бумаги, свернутой в трубку, и когда он отнял руку свою от
положенного свертка, я ясно слышала шелест раскрывшегося наполовину
толстого пергаментного листа и левым глазом даже видела сбоку часть
этого листа, который, таким образом, остался в полуразвернутом или,
лучше сказать, в слегка свернутом состоянии.
Затем положивший его
отвернулся от меня, сделал несколько шагов вперед, стал перед киотом,
заграждая собою от меня свет лампады, и громко и явственно стал
произносить задуманную мною молитву, которую и прочел всю от начала до
конца, кланяясь по временам медленным поясным поклоном, но не творя
крестного знамения.
Во время поклонов его лампада становилась мне
видна каждый раз, а когда он выпрямлялся, то опять заграждал ее собою
от меня. Окончив молитву одним из вышеописанных поклонов, он опять
выпрямился и встал неподвижно, как бы чего-то выжидая.
Мое же состояние ни в чем не изменилось, и когда я вторично мысленно пожелала
прочесть молитву Богородице, то он тотчас так же внятно и громко стал
читать и ее; то же самое повторилось и с третьей задуманной мною
молитвой - "Да воскреснет Бог". Между этими двумя молитвами был большой
промежуток времени,
дрда чтение останавливалось, покуда кормилица вставала на плач
ребенка, кормила его, пеленала и вновь укладывала.
Во все время чтения
я ясно слышала каждый бой часов, не прерывавший этого чтения, слышала
и каждое движение кормилицы и ребенка, которого страстно желала
как-нибудь инстинктивно заставить поднести к себе, чтобы благословить
его перед ожидаемой мною смертью и проститься с ним; другого никакого
желания в мыслях у меня не было, но и оно осталось неисполненным.
Пробило три часа. Тут, не знаю почему, мне пришло на память, что еще
не прошло шести недель со дня Светлой Пасхи и что во всех церквах еще
поется пасхальный стих - "Христос воскресе!". И мне захотелось
услыхать его...
Как бы в ответ на это желание вдруг понеслись
откуда-то издалека божественные звуки знакомой великой песни,
исполняемой многочисленным полным хором в недосягаемой высоте... Звуки
слышались все ближе и ближе, все полнее, звучнее и лились в такой
непостижимой, никогда дотоле мною не слыханной, неземной гармонии, что
у меня замирал дух от восторга, боязнь смерти исчезла, и я была
счастлива надеждой, что вот звуки эти захватят меня всю и унесут с
собою в необозримое пространство...
Во все время пения я ясно слышала
и различала слова великого пасхального стиха, тщательно повторяемые за
хором и стоявшим предо мною человеком. Вдруг внезапно вся комната
залилась каким-то лучезарным светом, также еще мною невиданным, до
того сильным, что в нем исчезло все - и огонь лампады, и стены
комнаты, и самое видение...
Свет этот сиял несколько секунд при
звуках, достигших высшей, оглушительной, необычайной силы, потом он
начал редеть, и я могла снова Различить в нем стоявшую предо мною
личность, но только не всю, а начиная с головы до пояса, она как будто
сливалась со светом и мало-помалу таяла в нем, по мере того, как
угасал или тускнел и самый свет. Сверток, лежавший все время около
меня, также был захвачен этим светом и вместе с ним исчез.
С меркнувшим светом
удалялись и звуки, так же медленно и постепенно, как вначале
приближались.
Я стала чувствовать, что начинаю терять сознание и приближаюсь к
обмороку, который действительно и наступил, сопровождаемый сильнейшими
корчами и судорогами всего тела, какие только когда-либо бывали со
мной в жизни. Припадок этот своей силой разбудил всех окружающих меня
и, несмотря на все принятые против него меры и поданные мне пособия,
длился до девяти часов утра - тут только удалось наконец привести меня
в сознание и остановить конвульсии.
Трое последовавших затем суток я
лежала совершенно недвижима от крайней слабости и крайнего истощения
вследствие сильного горлового кровотечения, сопровождавшего припадок.
На другой день после этого странного события было получено известие о
болезни Зенгирееза, а спустя две недели и о кончине его,
последовавгией, как потом оказалось, в ночь на 13 мая, в пять часов
утра.
Замечательно при этом еще следующее: когда золовка моя недель через
шесть после смерти мужа переехала со всей своей семьей жить к нам в
Романов, то однажды, совершенно случайно, в разговоре с другим лицом в
моем присутствии она упомянула о том замечательном факте, что
покойного Зенгиреева хоронили с длинными по плечи волосами и с большой
окладистой бородой, успевшими отрасти во время его болезни.
Упомянула
также и о странной фантазии распоряжавшихся погребением - чего она не
была в силах делать сама, - не придумавших ничего приличнее, как
положить покойного в гроб в длинном, черном суконном одеянии вроде
савана, нарочно заказанном ими для этого.
Характер покойного Зенгиреева был странный. Он был очень скрытен,
малообщителен, это был угрюмый меланхолик; иногда же, весьма редко, он
оживлялся, был весел, развязен. В меланхолическом настроении своем он
мог два-три, даже восемь-десять часов просидеть на одном месте, не
двигаясь, не говоря даже ни единого слова, отказываясь от всякой пищи,
покуда подобное состояние само собою или по какому-нибудь
случаю не прекращалось.
Ума не особенно он был по убеждениям своим, быть может, в качестве
врача совершенный материалист: ни во что сверх-
чувственное - духов, привидения и тому подобное - он не верил, но
образ жизни его был весьма правильным.
Отношения мои к нему были
довольно натянуты следствие того, что я всегда заступалась за одного
из его детей, маленького сына, которого он с самого рождения
совершенно беспричинно постоянно преследовал, я же, при всяком случае,
его защищала.
Это его сильно сердило и восстановляло против меня.
Когда за полгода до смерти своей он вместе со всем семейством гостил у
нас в Романове, у меня вышло с ним, все по тому же поводу, сильное
столкновение, и мы расстались весьма холодно. Эти обстоятельства не
лишены, быть может, значения для понимания рассказанного мною
необыкновенного явления".
